Её книги – повод к немедленному размышлению

Фигура Петрушевской в нашей жизни уже давно вышла за рамки просто современной литературы, и уж тем более то, что она делает в своих текстах, нельзя – пусть только тематически – ограничить пренебрежительным «женская проза» или «другая проза».
Когда читаешь Петрушевскую, в голове возникает образ, услужливо выданный Яндексом: махонькой хитрющей старой женщины в огромной шляпе с широкими лентами. Как читатель, я её ужасно боюсь и считаю, что, вероятно, у неё особенным образом устроена голова. Скажем, если мы, находясь в операционной, рассчитываем на законное обезболивание, и к этому же нас приучило искусство (даже в своих самых омерзительных проявлениях произведения подобного рода стилистически готовят читателя к истязаниям), то проза Петрушевской – это операции с кухонным ножом в военно-полевых условиях. Без анестезии. Больно всем. Для изображения выбираются самые рядовые ситуации, в героях ходят самые обыкновенные люди, слог абсолютно доступный и внятный. Но кожа содрана, мясо отделено, тело искромсано. Представления о мире перевёрнуты. Привычные понятия оживают с противоположным смысловым вектором. Эдакий сентиментализм наоборот. Всегда подозревала, что в этих «сюсюках» есть что-то садистское. Больно ли самому автору? Учитывая её амплуа сказочницы, больно. Но больно как-то безотносительно к её личности, боль проходит и уходит вместе с очередной историей, а сказительница поёт дальше. Передумано и переговорено многажды, оттого в сухом остатке только банальности и бытовой ужас.
Человек живёт себе и живёт и привыкает видеть мир и себя в нём определённым образом. Привыкает к мысли, что обычно мама любит своего ребёнка, ребёнок любит свою маму… Первое выражается в беспрестанной заботе, молодом раздражении и страхе за дитя: «вдруг заболеет, а мне на больничный…». Любовь ребёнка зачастую проявляется в эгоистичном «мам, купи», «хочу», в спонтанных объятиях и укрытию в маме при малейшей угрозе или опасности. Так принято. И так бывает у большинства.
Как-то Людмила Петрушевская заметила, что пишет для того, чтобы её книги стали поводом к немедленному размышлению.

Когда я прочитала её рассказ «Свой круг», как того и захотела автор, мысли пришли в голову молниеносно. В тексте мы встречаемся с женщиной, рассказавшей свою историю о родительской любви. Героиня не боится причинить боль другому человеку своими действиями или словами, и неважно, кто перед ней: сын или друзья, с которыми она прожила большую часть своей сознательной жизни. Почему-то взрослым людям, оказывается, тяжело принять издевающуюся действительность, и они предпочитают её оформлять вежливыми штампами. Женщина, зная о своём нетерпении любой фальши, упивается этим и становится ещё более невыносимой. Даже о кремации своих родителей она упоминает не иначе, как «родителей я сожгла».
Мир героев трескается, и связи между людьми размыкаются, когда в одночасье от героини уходит муж и она узнаёт о неизлечимой наследственной болезни, ведущей к скорой смерти. Тогда в изуродованном прямолинейностью мозгу женщины возникает план, как устроить сына в новую семью бывшего мужа, причём так, чтобы те двое страстно бы этого захотели. И всё. Ситуация уже не та, что прежде. Мужчина, с такой лёгкостью отказавшийся от своего ребёнка, и женщина, не менее легко принявшая чужого мужчину, забирают мальчика к себе. И уже никогда никто не будет бить Алёшу за то, что тот нечаянно обмочился в постель или не так ест. Правда, вот мальчик вряд ли поймёт, через что пришлось пройти его матери, к тому времени упокоившейся рядом со своими родителями.
Рассказ читается легко и оставляет после себя крайне тяжёлое впечатление. В финале героиня обречена на слепоту: главнейший канал связи с миром закрыт. Темнота объяла её, чтобы в скором времени и поглотить. Деструктивность своего зрения женщина оборачивает конструктивным фактором: «я устроила его судьбу очень дешёвой ценой». Но разве в самом деле так?
Петрушевская наводит на вопрос: а сколько эгоизма в любви матери к ребёнку? Что лучше для малыша: оставаться с мамой до конца, а потом скитаться по сиротским приютам и быть в собственной квартире гостем, или же, ошеломлённым от маминых поступков уйти жить в семью отца? В семью, где он, вероятно, будет любимым ребёнком. А будет ли это будущее счастливым у ребёнка, думающего, что матери он не нужен?
Как следует из рассказа, бережное отношение к ребёнку – это не единственно возможная модель отношений. В нашей обычной жизни – «жизни, как она есть» – признайтесь, бывают моменты, когда собственные дети выводят из себя и родители испытывают в такие моменты приступы ярости, которые вынуждены гасить. И Петрушевская показывает нам, как много в нашем быту будничного ужаса и стресса. Однако первичным и безусловным основанием любви к детям всё же остаётся желание сделать ребёнку хорошо. Женщина «Своего круга» точно такая же, как все мы. Просто она не притворяется и делает всё, что ей захочется.
В древних текстах на вопрос «любишь ли ты меня?» женщины отвечали «я тебя жалею».
Здесь жалости нет.
Думается, героиня сделала хорошо лишь одному человеку – бывшему мужу. Отец признал своего Алёшу, признал в нём свои черты и принял их. Своими выходками героиня срывает, отдирает привычку притворяться у своих друзей. Поскольку у героини нет времени, она использует шоковый метод, молниеносно переворачивает представления об искренности и лжи. Правила приличия уже не для неё. Она умирает. И у неё нет времени на расшаркивания и реверансы. По сути, своим пасхальным вечером она попрощалась со всеми, проиграла вариант своего скорого умирания в ещё более быстром темпе: теперь она для всех мертва. И в реальности неважно, когда и как это случится на самом деле. Смерть ничего нового уже не принесёт.
Петрушевская дала нам человека, сумевшего переступить рубеж и говорящего с нами уже из пространства смерти. И с этой точки зрения женщина права. Круг распался.

Автор: (8 Сен 2012). Рубрика: Культура, Лента новостей. Вы можете отслеживать комментарии через RSS 2.0. Вы можете пропустить до конца и оставить комментарий. Обратные ссылки отключены.




Ответить

*

Фотогалерея


Войти