«Я долго живу. Мне есть что рассказать…»


Федора Даниловна Трубинская отметила своё 95-летие. «Приходите, я долгую жизнь прожила, мне есть что рассказать», – ответила она, когда я напрашивалась к ней в гости. И действительно рассказала много интересного.

По паспорту она – Федора, но в наших краях все звали ее Фаей, Фаечкой…

Она родилась в деревне Талалаевке. Глава семьи Данила Одарич был по тем временам очень образованным человеком. Именно он стал инициатором и организатором переезда в начале XX века нескольких украинских семей (Скляр, Полонские и другие) с Полтавщины в башкирские степи, где было много свободной земли, а вот людей не хватало. К моменту переезда Данила и Елизавета воспитывали четверых сыновей и дочь.

– Отец купил большой дом-пятистенок, – вспоминает Федора Даниловна. – Там стояла русская печь, а у другой стенки, чуть подальше от двери, – голландка. Не приспособлены родители были к холодным башкирским зимам. На Украине в чёботах ходили, а здесь снегу было столько, что высокие ворота с козырьком заваливало, и через них сверху ездили.

Мама часто ходила стирать на речку. Бельё всё холщовое, белое – хохлы только такое полотно ткали. А стирали как? Вечером в жёлоб уложат бельё, золой пересыплют (мыла же не было), кипятку нальют. Потом на лошади на речку – полоскать, а вода холодная! Вот однажды после такой стирки мама и слегла, температура – за 40. Вскоре ее похоронили.

Года через два после смерти мамы отец снова женился. Мне было пять лет. У мачехи своих шестеро, с собой она троих привела, мои погодки. Первое время нам вместе весело было. Отец всё делал по хозяйству, даже чёботы шил, мачеха пояса ткала. Потом стало хуже. Дошло до того, что детей на «своих» и «твоих» делить стали. Да и мачеху понять надо – такая орава!

Она научилась прясть пряжу раньше, чем читать и писать. В школу мачеха её не отпустила: «Я что, одна должна тут на всех работать!». А учиться девочка очень хотела.

– Однажды заходят в избу цыгане, – продолжает Федора Даниловна. – Я, как всегда, у окна с веретеном сижу. Старая цыганка меня увидела и говорит: «Какая интересная! Вырастет она и будет хозяйкой всех ключей и замков!». Ничего мы тогда не поняли.

– В 1933-1935 гг., когда начались нефтяные разработки в Ишимбае, в деревню стало начальство заезжать, людей вербовать. А я же комсомолка была, не могла не поехать. Недалеко от Ишимбая была высокая насыпь, целый месяц там мы и работали. Со всего Стерлитамакского района комсомольцы съехались. Дорогу поделили по участкам, у нас самый красивый был, рядом с озером. Трудная работа! Парни на телегах землю возили, а девчонки копали. За работу нам ситец давали. Когда закончили, вернулись в колхоз.

Первый раз замуж она вышла в семнадцать с половиной лет («Ума же не было. Как только родители разрешили?»). В 1937 году родился сын. Муж Григорий в это время служил в Красной армии. Когда вернулся, друзья позвали на работу в колонию № 2, что в посёлке Мебельном. И дожили они там до самой войны.

– Колония принадлежала Уфимскому ведомству. Однажды приезжает полковник: надо направить три человека – умных, толковых – в пехотное училище на 6 месяцев, а потом на фронт. Среди этих троих оказался и мой Гриша. В сентябре 1941 года прислал письмо: «Доехали хорошо, всё нормально. Переезжай к моим родителям». А мне на троих выписали военный паёк, всё там было – и крупа, и сахар. В декабре дочь родилась. Куда я поеду? Так и осталась здесь на всю войну.

Многие жёны офицеров разъехались по матерям, а мне дали каморку в доме, где семьи начальства жили. Кухня большая, на три хозяина. В середине стояла русская печка, я там пироги пекла: вместо муки – картошка. Сварю её, растолку хорошо, сделаю лепёшку, туда – калину, на Лысой горе кругом она росла. Вкусно! Работала я в столовой. Там хорошее обеспечение было – это же НКВД, мы не голодали.

А муж с фронта ко мне не вернулся. Его тяжело ранило почти в самом конце войны. За ним ухаживала медсестра одна, с ней он и остался. Приехал только, чтобы свой кожаный плащ забрать, который сшил ещё до войны. Зла на них я не держала…


Осень 1946 года. В Стерлитамаке началось строительство содового завода. Здесь открыли участок колонии, и Федора переехала с детьми сюда. Пришла к коменданту, попросила устроить на работу – хоть куда. Взяли в охрану. Выдали винтовку, валенки. И стала она охранять государственное имущество.

Ночью страшно, ни одного домика вокруг. Оборудование под открытым небом лежит – от проходной строящегося завода до Косяковки. Заборов не было, только проволока колючая натянута.
Зимой жили на частной квартире. Хозяйка требовала, чтобы квартирантка дрова носила. Ящики, в которых привозили оборудование, уже начали разбивать. Вот она и собирала эти доски.

– Пока иду до Косяковки, – вспоминает Трубинская, – дрова в кучки собираю. Винтовка через плечо. Иду обратно, сзади – саночки, эти кучки на них складываю. Однажды саночки нагрузила, завязала, сверху ружьё сунула. Иду тихонько по шпалам. Оглянулась – а меня уже паровоз настигает, состав брёвна везет… Как я успела через рельсы перескочить, и не помню, видно, Бог детей моих пожалел… Тяжёлые санки остались на рельсах, и разлетелись мои дрова в разные стороны. Думаю, если винтовку сломало, то следующий поезд будет моим, брошусь под него, и всё! Разгребаю дрова, сама плачу. Вот она, моя винтовочка! Целёхонькая! Как я ее целовала! Она же меня спасла!

Весной хозяйка выгнала их из квартиры. Куда идти? На железнодорожном полустанке «Содовая», прямо рядом с рельсами, стояла будка стрелочника. Одна половина – ожидалка для рабочих, а вторая – жилая. Вот она и поселилась там вместе с детьми.

В городе с питанием было плохо. А выживать-то надо. Ей подсказали: в привезённом из Германии оборудовании, в трубах, оставалась сода. Она ее выгребет, на крыше высушит, в ступке камешки разотрёт, через сито просеет, ссыплет в мешочек. Была и оптовая покупательница, которая на рынке торговала этой содой…

Где только ей не пришлось поработать: была уборщицей, возила обеды из ОРСа, хлебом торговала после отмены продуктовых карточек. А потом кладовщика за воровство сняли, её туда и направили.

– Я долго отказывалась, боялась, что не справлюсь. На складе, когда принимала, было всего 10 кусков хозяйственного мыла. Это уже позже выписывала и получала за раз по 200-250 пар обуви. На зиму выдавала валенки, брюки ватные, телогрейки. Летом – ботинки, костюмы. Вот так сбылось предсказание цыганки: надолго стала я хозяйкой всех ключей и замков.

Второй её муж Александр Семёнович Трубинский был из числа репрессированных. До колонии он работал в Москве, но его подставили с документами и посадили. Был грамотным, умным. В его обязанности нарядчика входила расстановка заключённых на объектах. Он почти каждое утро сидел на скамеечке возле её будки в ожидании паровоза. Стал иногда заходить, разговаривать. Когда освободился, пришёл со щенком на руках и вещами. А бабы вокруг злые: «Да зачем она ему нужна? С двумя детьми-то? Поиграет и бросит». Они ошиблись. Супруги жили вместе долго и счастливо.

– Александр Семёнович меня всё в Москву жить звал, – вспоминает Федора Даниловна. – А куда я поеду?..

В столицу они только к его сёстрам в гости каждый год ездили. А.С.Трубинский до выхода на пенсию работал, как и она, в железнодорожном цехе «Соды».

Разговор с Федорой Даниловной у нас получился долгим. Мы перебирали фотографии: вот она со вторым мужем, а это Александр Семёнович в молодости, она с дочерью, а это с сыном… Когда я листала трудовую книжку Ф.Д.Трубинской, для себя отметила любопытный факт: первая запись в графе «поощрения (награды)» появилась в 1956 году, а потом каждый год – запись о награждении Почётной грамотой, поощрении благодарственным письмом, премией.

Сегодня ей обидно только за то, что чиновники никак не могут разобраться с её пенсионными делами: она – труженик тыла, инвалид II группы, но не имеет никаких льгот…

Т.ХАРЕНКО

 

Автор: (29 Сен 2012). Рубрика: Лента новостей, Общество. Вы можете отслеживать комментарии через RSS 2.0. Вы можете пропустить до конца и оставить комментарий. Обратные ссылки отключены.




Ответить

*

Фотогалерея


Войти