«Сугыш! Война!»

Был полдень 22 июня. Мама пришла с сенокоса, присела на крыльце покормить грудного сыночка и едва не уронила его, услышав крик: «Сугыш, сугыш!». Подросток, посыльный сельсовета, скакал на лошади вдоль улицы, повторяя и повторяя это тревожное слово.
Люди выбегали из домов, собирались вместе, шли к сельсовету. Беда пришла!


Сколько времени прошло, а и сейчас вспоминается: будто в один день остались мы, дети, одни с мамами; стариков у нас почти не было – молодая деревня, зато в семьях по пять-шесть детишек. Мои дедушка с бабушкой жили в шести километрах. Отцу дали бронь на время уборки – единственный механизатор в округе.
Как-то дедушка пришёл горестный и, едва сдерживая слёзы, сказал, что Сулеймана мобилизовали, да так срочно – толком и попрощаться с родными не успел. Сулейман у него был младший из сыновей, самый любимый. Двоих ребятишек уже имел. А ушёл навсегда…
Вскоре забрали на фронт зятя (мужа моей тёти), потом в один день – ещё двоих сыновей, папиных братьев. «Вашего отца не возьмут, – успокаивал нас, а больше себя, дедушка, – призывной возраст вышел, уже за сорок ему». Но уборка закончилась, а война – нет. 3 декабря получил и папа повестку.
Он погибнет через четыре месяца. Из всей семьи, какую вырастил наш дед, с войны вернётся только один из его сыновей – раненный, тяжело больной. «Для войны растил, выходит!» – горевал дедушка.
Мы тогда даже папино заработанное зерно получить не смогли. Председатель отказал: дескать, всё на фронт сдал, получите со следующего урожая. Мама, так как отец обслуживал технику из соседних колхозов, собирала, кто чего даст; с санками по морозу ходила по деревням. Приходила вся промёрзшая… Сестра моя старшая отпаивала её горячим настоем матрёшки, я маму разувала – снимала лапти, а она всё папу нахваливала: отличный, мол, добытчик, зиму переживём благодаря им заработанному, а там и войне конец…


Однако война продолжалась. На женщин обрушивались новые беды. Как-то мама пришла расстроенная – мобилизовали на лесозаготовки: «Или меня задавит деревом, или с вами что случится!». Она думала, что мы можем замёрзнуть, сгореть, угореть – нас у неё было пятеро.
Перед отъездом мама натопила печь, напекла хлеба на две недели и всё твердила: «Даст бог, ничего не случится!». 15-летняя старшая сестра осталась за хозяйку. Дедушка, правда, приходил, дров нам нарубил.
Мама вернулась через три недели больной худой старушкой. Вся в фурункулах, с воспалением лёгких слегла. Не дождавшись обещанной смены, они сбежали, за двое суток без еды прошли 90 километров; маме шёл 36-й год. Она поправилась. Сестра школу бросила, я через день ходила.
Закончив четыре класса, я год не училась. Не потому, что далеко ходить – семь километров туда, семь обратно, просто не было обуви. «Вот с делами управлюсь, схожу в Уфу, куплю тебе обувку», – всё собиралась мама.
Потом пришлось к деду переехать, в их селе была семилетка. У деда хорошо, только от семьи не хотелось отрываться, я плакала. Дедушка – добрый, аккуратный, вечный труженик; бабушка – тихая, тоже вся в делах: прядёт, ткёт, вяжет. Самовар на столе, в кумгане тёплая вода. Дед заканчивает утренний намаз чтением вслух суры (я её на всю жизнь выучила). Я собираюсь в школу. В школе нас – пять двоюродных сестёр, а троюродных и не счесть! Книг, тетрадей, домашнего задания нет. Материал усваиваем на слух. Бывает, иногда кто-то падает в голодный обморок… После уроков забегаю к деду в кузницу, он работает добровольно – «на фронт»; вечером ещё лапти плетёт на продажу.
Мама всё-таки сходила в Уфу, купила мне ботинки у фэзэушников, те продавали свои спецовки, а иногда и бельё – простыни. Ботинки были грубые, большие, тяжёлые, зато крепкие, у других и таких не было.
В летние каникулы – колхозные работы: прополка, сенокос, уборка. Зерно, собранное под неусыпной охраной, даже заработанное, не давали; что уж греха таить, приходилось по горсточке… Накопим с ведро зерна – и бегом на мельницу; отсыпаю мельнику в кружку «гарнец» – к вечеру возвращаюсь домой с мукой.
Выжили мы. Выросли и оставленные отцами четверо дедовых внуков, рождённых в 1940 году. Крепко тогда помогали все друг другу. Дружбу унаследовали и последующие поколения. Только по линии отца у нас пятерых сегодня 36 детей, внуков, правнуков!
Не просить, не жаловаться, не унижаться, не плакать на публику – это у нас от деда и отца. Нехитрая народная наука.
А дед, покуда был жив, всё чуда ждал: вдруг кто из сыновей вернётся, найдётся? Помогал растить осиротевших внуков и внучек. Мамы наши тоже отказывались верить похоронкам. По детдомам нас никто не раздавал, даже и не предлагали. (Сегодня, говоря о брошенных детях, обвиняют кого угодно: государство, общество… А для нас ясно: если мама оторвала от сердца своего ребёнка, то его уже никто не защитит).
Много лет прошло с того дня, когда прозвучало: «Сугыш! Война!». Говорили, что в Советском Союзе не было семьи, которой бы не коснулась эта война. Но вот я, бывший педагог, сегодня скажу так, смотря, например, на учебники истории: видать, такие семьи были, и учебники эти писали те, кто вышел именно из таких, не познавших лиха семей!
Память – народное достояние. И отнять его нельзя…

Ф.МУСАЛЯМОВА

Автор: (22 Июн 2013). Рубрика: Главное, Лента новостей, Общество. Вы можете отслеживать комментарии через RSS 2.0. Вы можете пропустить до конца и оставить комментарий. Обратные ссылки отключены.




Ответить

*

Фотогалерея


Войти