Гнездо для бриза

Когда я бываю в гостях у бабушки, у меня всегда радостное настроение, потому что она умеет сделать или сказать что-нибудь такое, отчего становится хорошо.
И вещи у бабушки необычные: добрые и веселящие. Особенно их много на кухне. Там прямо музей какой-то. На столике, занимая много места, стоит пузатый самовар. Он кажется огромным ещё из-за того, что сама кухня – маленькая-премаленькая. Самовар не электрический – настоящий, древний, на нём даже есть дата и круглая печать, правда, стёртые и еле видные. Весёлое занятие – смотреться в него. Отражение искажается, словно в кривом зеркале. Если глядеться в середину – лицо растягивается вширь, глаза превращаются в чёрточки, ноздри расползаются в стороны. Если ловить себя ниже середины – лоб становится огромным и выпуклым, а подбородок вытягивается в узкую ниточку и уползает под нижнюю часть самовара. Прямо умора. Бабушка, конечно же, самовар не растапливает, просто заливает внутрь кипяток. «Для удобства, – говорит она, – чтобы не вставать лишний раз». Мне смешно. Зачем вставать? Она может брать всё, сидя на одном месте, такая у неё малюсенькая кухня.
Мебель тоже крошечная, как игрушечная, и, что самое интересное, в небольшой тумбе и невеликих навесных шкафах хранится куча всяких больших интересностей. Бабушка, словно волшебница, начинает извлекать из нижнего шкафчика лубяной бочонок с мукой, сито с нарисованными по бокам ягодами с «золотыми» листиками. Ещё достаёт скалку и мясорубку, тяжеленную! Я взвешиваю её на двух руках, а бабушка с гордостью говорит:
– Старинная, чугунная, прочная, таких давно нет. Вся эта кухонная утварь – наследство, оставленное моей бабушкой. В них – душа и особая энергия.
Я не верю, что у вещей есть душа, но спорить с бабушкой не хочу, чтобы не обижать. Согласно киваю, и мы начинаем колдовать: сеется мука, летит белая пыль, бабушка разрешает мне прокручивать мясо. Кажется, что мясо прочнее чугунной мясорубки, оно никак не хочет крутиться и пропускаться. Мне тяжело.
Бабушка подбадривает:
– Давай-давай, старайся. Тебе нужна силушка в руках.
И я чувствую, как копится эта сила. Уф, тяжело делать фарш! Зато потом получается вкуснотища.
Чай я люблю пить из старинной пиалы. Она большая, глубокая и неразбиваемая, я раз двести ронял её на пол, а на ней даже трещинки не появилось. По выпуклым бокам пиалы вьются запутанные узоры, бабушка называет их «узбекский орнамент», а мне видятся в переплетении линий волны и разные рыбки. Чай в пиале долго остаётся горячим. Я дую на него и, остужая, вижу: бегут волны, бьются о скалы, то есть о стенки пиалы. Чай – море, а я – шторм.
– Я – шторм! – говорю бабушке.
– Скорее, ты – бриз, – смеётся она.
– Бриз? – переспрашиваю и чувствую, как это слово во рту щекочет язык, лопаясь мельчайшими колкими пузырьками. Оно напоминает шипучий лимонад. Мне нравится называться словом «бриз», но я не знаю, что оно означает. – Что такое бриз?
Бабушка объясняет:
– Это лёгкий береговой ветер, который дует днём с моря на сушу, а ночью с суши на море.
– А почему я бриз?
Бабушка, отвернувшись, смотрит в окно. Я вижу её профиль, как она часто-часто моргает. Знаю, что таким образом она смахивает с ресниц слёзы. Бабушка жалеет меня. А я в такие минуты жалею её. Хочется подбежать и обнять крепко-крепко. На самом деле я остаюсь на месте и переспрашиваю:
– Почему я бриз?
– Скоро мы поедем на море, сядем на побережье, ты закроешь глаза и полетишь над волнами, – старается говорить она ровным голосом, продолжая смотреть в окно.
– Почему я полечу один? А ты?
Бабушка оборачивается. Глаза сухие, зато нос слегка припух и покраснел от слёз. Она старательно бодрым голосом отвечает:
– Кто-то должен остаться на берегу и ждать того, кто улетит. Иначе улетевший не захочет вернуться назад.
Я закрываю глаза и представляю себя бризом: тело становится невесомым, внутри появляется прохладная сила. Сейчас, вот-вот оторвусь от пола и через открытое окошко вырвусь из тесной кухоньки на улицу, но… бабушка. Мне хочется сделать ей приятное и придумать, кто она.
– Гнездо! – кричу я радостно.
– Где? – вздрагивает от неожиданности она.
– Ты! Ты – бризовое гнездо. Я возвращаюсь с моря и прячусь в гнезде. Спать я ложусь, свернувшись, как змей, вокруг самовара.
– Почему вокруг самовара? – приподнимаются удивлённо редкие короткие бровки бабушки. Они, на секунду спрятавшись под повязанным на лоб платком, сползают обратно.
– Ты часто пьёшь горячий чай, поэтому самовар всегда тёплый, как батарея. И просто удобно спать, скрутившись вокруг чего-нибудь тёплого.
Бабушка молчит. Морщит нос и играет бровками… «Только не плачь!» – умоляю её про себя.
– В зал хочу, – требую, начиная раздражаться.
Бабушка сгребает меня со стула. Прижимаюсь к её груди и чувствую, как внутри дышит сердце. Мне приятны моменты, когда она носит меня на руках. Почему так? Загадка.
– Бабушка, не умирай, – шепчу я, не сдержавшись, а сам пугаюсь, что она опять заплачет, но остановиться не могу, – долго-долго не умирай, прошу тебя…
«Шух-шух», – отвечает её сердце, а сама она, не открывая рта, тащит меня на продавленный старый диван в зале. Путаются в подоле её платья мои бесполезные ниточные ноги…
Скоро за мной приедет папа. Я вернусь в современную, удобно обставленную квартиру, где всё подстроено под меня. Приходят домой репетиторы. Со мной занимаются самые лучшие учителя. Дома у меня есть собственный домашний кинотеатр, самый лучший ноутбук, но эти вещи не делают меня счастливым. Я люблю древний самовар, чугунную мясорубку и продавленный диван. Я люблю гнездо, гнездо для бриза.

 

Гузалия АРИТКУЛОВА

Автор: (27 мая 2014). Рубрика: Лента новостей, Литература. Вы можете отслеживать комментарии через RSS 2.0. Вы можете пропустить до конца и оставить комментарий. Обратные ссылки отключены.




Ответить

*

Фотогалерея


Войти