О войне и не только

В июне 1946 года стало известно, что нашу 4-ю танковую армию перебрасывают в Германию, что она остаётся в составе советских оккупационных войск. Местом дислокации была избрана территория севернее и северо-восточнее Берлина, в основном вокруг города Эберсвальде.

По какой-то причине наш полк переехал туда не сразу, а в два этапа – половина раньше, другая позже. Мой друг Барков уезжал раньше меня, и я попросил к моему приезду подыскать квартиру. Он так и поступил. В Эберсвальде он нашёл маленькую комнату за сходную цену, где я сразу и по­селился.

Полку же был предоставлен бывший немецкий военный городок в лесном массиве. Говорили, что здесь раньше размещалась какая-то часть танковой армии Гудериана. Нам повезло: мы приехали на всё готовенькое. Светлые просторные казармы для солдат, отдельное здание столовой, добротные складские помещения, стоянки для боевой техники и много других удобств. Живи нормальной армейской жизнью! Повезло и медпункту: разместились в отдельном помещении, которое и раньше, при немцах, использовалось как лечебница.

К военному городку примыкал большой парк со множеством аттракционов, по центру которого вниз к городу тянулась красивая аллея. По ней после работы и по утрам я ходил «домой» и обратно на службу. По этому же маршруту ходили другие офицеры, снявшие квартиры в городе. Моя комната, по сути, «курятник» под крышей, меня не устраивала. Кроме узкой деревянной кровати, тумбочки и двух стульев ничего не было: ни плиты, ни ванной, ни письменного стола. Надо было найти более удобное жильё.

Вскоре такая возможность появилась. В связи с переводом в другую часть свою квартиру освободил заместитель командира по строевой части майор Константинов. Туда я и направился. Трёхэтажный дом на окраине города находился прямо напротив парка, был удобен близостью к военному городку.

... Дверь открыла женщина лет под сорок.

– Шарлотта, – представилась она и, узнав цель визита, провела в комнату, которую занимал майор. – Пожалуйста, посмотрите, дорого не возьму, – улыбнулась она. – Здесь тихо и светло.

И впрямь, комната оказалась очень уютной, с хорошей меблировкой.

В трёхкомнатной квартире на третьем этаже фрау Шарлотта жила вдвоём с сыном. Вечером, когда я перебрался со своими пожитками в комнату, она представила сына Дитриха. Он оказался моим ровесником, 1925 года рождения. Учился в двухгодичном институте, готовился стать учителем. Они немного уже знали по-русски, а я – по-немецки. В общем, изъяснялись как могли. Позднее, когда наши отношения стали доверительными, Дитрих рассказал, что он так же был на фронте, испытал много горечи. Его отец был рабочим на каком-то военном заводе и погиб при бомбёжке американской авиации.

Семь месяцев я прожил вместе с ними бок о бок. Подружились настолько, что Дитрих и я называли друг друга братьями. Думаю, что в укреплении дружбы не последнюю роль сыграла материальная помощь, которую я им оказывал. Многие немецкие семьи в тот год жили впроголодь. В продуктах питания остро нуждались и Шарлотта с Дитрихом. Кроме сухого пайка я привозил мешками картофель. Мои интендантские друзья подбрасывали мне лишние буханки хлеба, банки консервов и другую снедь, из которой Шарлотта готовила изысканные блюда. По утрам она варила кофе и приносила его на подносе, ставила рядом с кроватью, где я ещё нежился под пуховым одеялом.

Вечера мы проводили за общим столом, на котором иногда появлялись бутылки с вином. Смех, шутки, шумные игры были постоянными спутниками таких вечеров. Часто нашу компанию украшала невеста Дитриха Юля, студентка того же института, красивая девушка.

Мои бытовые условия сложились так хорошо, что это можно было считать вознаграждением за пережитые на фронте лишения. Не только весельем была наполнена наша совместная жизнь, но и беседами на серьёзные темы. Я не забывал о том, что являюсь представителем армии, принёсшей немецкому народу освобождение от фашизма, понимал важность укрепления дружбы с местным населением, да и с детства, со школьной скамьи, был воспитан в духе интернационализма.

Дитрих говорил, что он уже осознал пагубность гитлеровского национал-социализма, и после войны одним из первых отозвался на призыв антифашистских сил включиться в борьбу за демократические преобразования, вступил в ряды социал-демократической партии, а затем стал членом Социалистической единой партии Германии. Помню, как он ночами напролёт изучал труды классиков марксизма-ленинизма. «Ищу ответы на волнующие вопросы, ведь мне предстоит воспитывать новое...», – говорил он. Созвучие душ, схожесть взглядов, думаю, лежали в основе нашей близости, нашего братства.

Служба шла нормально. Ежедневный прием больных, их лечение, снятие пробы на кухне, проверка санитарного состояния в подразделениях полка, обследование вольнонаёмных немок – всё это входило в круг моих служебных обязанностей, и я с ними справлялся аккуратно.

В личном составе медпункта произошли некоторые изменения. Место старшины Эйдинова, уехавшего домой по демобилизации, занял молодой, но серьёзный Николай Коростелёв, переведённый из батальона. Врача полка Владимира Эйдельмана откомандировали в другую часть. Вместо него прислали майора, фамилию которого я уже подзабыл. Низенького роста, с оспинками на лице, добрый в отношениях с подчи­нёнными – таким он остался в моей памяти. С ним жила и его семья – жена и две маленькие дочери-близнецы с именами Рева и Люция (от слова «революция»). Не только он, но и многие другие офицеры к тому времени «выписали» своих жён из Союза.

В Германии шли сложные процессы послевоенного переустройства. Она была поделена на четыре зоны: советскую, американскую, английскую, французскую. Также на зоны был поделен Берлин. Эти соглашения между союзниками, видимо, на первых порах не были отработаны до конца. Наверняка поэтому то и дело возникали конфликтные ситуации, доходящие до групповой драки между американскими и советскими солдатами. Рассказывали, что применялось и оружие вплоть до танков. Тогда ещё не было Берлинской стены, многие не знали, где именно проходит граница.

Эберсвальде находится в 50 километрах от Берлина, совсем близко. И мы с Барковым решили съездить в столицу Германии и посмотреть, что стало с городом после страшных разрушительных боёв. Сели на поезд Штеттин-Берлин и рано утром оказались на месте. Город лежал в руинах, но завалы уже начали убирать, вокруг многих зданий появились заборы. Со Штеттинского вокзала с пересадками на трамвае добрались до Рейхстага и Бранденбургских ворот, осмотрели Имперскую канцелярию, проехали ещё куда-то, затем побывали на чёрном вещевом рынке, купили водонепромокаемый плащ для сестры Баркова (в скором времени он собирался ехать в отпуск), а время до отхода вечернего поезда решили скоротать в ресторане «Москва» неподалёку от вокзала. С утра до обеда всё время были на ногах и устали изрядно. Деньги у нас были. Каждый месяц нам выдавали две зарплаты – одну рублями, другую оккупационными марками.

Мой должностной оклад составлял 1250 руб­лей, из которых 400 рублей начфин отсылал по аттестату моему отцу, а 850 рублей клал на мою сберкнижку. Марки выдавали на руки, исходя из курса 1 рубль – 2 марки. То есть за месяц я получал 2500 марок. При желании обе зарплаты можно было получать в марках. Тогда общая сумма составляла 5 тысяч марок, на которые можно было купить подержанную легковую машину. Каждый раз, когда шла речь о деньгах, я с некоторой долей сожаления вспоминал о куче марок, которые выиграл в карты в ночь перед наступлением на Одере. Тогда в мои руки попали 70 тысяч марок. Сохрани их до конца войны в целости, стал бы богатым офицером. Но нет, через неделю я эти деньги проиграл. В то время они никакой ценности не представляли. Как пришли, так и ушли.

...В ресторане к нам тут же подбежал официант и хорошо нас обслужил. Мы заказали много еды и питья и засиделись. Пора было домой. Однако мы замешкались. Когда прибежали на вокзал, поезд уже трогался. Барков побежал и догнал, а я не успел зацепиться.

Так и остался один. Пошёл в гостиницу «Москва». Мест не было. Торчать на вокзале целую ночь не хотелось. Пришлось искать ночлег у частных лиц. Переночевал у какой-то старухи на Аккерштрассе, а утром шестичасовым поездом вернулся в Эберсвальде. Позднее в составе группы офицеров я еще раз приезжал в Берлин, совершил большую экскурсию и из уст гида услышал много интересного о городе.

Между тем приближалась осень. Уже закончилась война с Японией, потихоньку шла демобилизация, на место убывающих прибывало пополнение. Прошёл слух, что есть приказ об увольнении в запас специалистов народного хозяйства из числа офицеров с оговоркой, если сам специалист этого захочет. Слухи, в конце концов, подтвердились. Речь шла о доменщиках, сталеварах, дипломированных инженерах разных отраслей промышленности, агрономах, зоотехниках, трактористах и других, в том числе медицинских работниках. Объявили, что желающие могут подавать рапорта. Мне казалось, что этот приказ будет встречен на ура. Однако многие офицеры, подпадающие под приказ, призадумались: подавать рапорт или нет? Видимо, понимали, что на гражданке ничего хорошего их не ждёт. Везде разруха, голод и холод. А кое-где всё надо начинать с нуля. В армии же, тем более здесь, в Германии, они обеспечены всем необходимым. Стоит ли торопиться?

Ни секунды не колеблясь, я подал рапорт. Меня дома ждали больной отец, младший брат, сестра и другие родственники. Я намерен был учиться дальше и стать врачом, да и вообще со­скучился по родине, всю войну мечтал о возвращении в свою прекрасную Башкирию. Как упустить такой шанс?

И начались дни ожидания. Тем временем исподволь я готовился к отъезду. Жалко, конечно, расставаться с друзьями-однополчанами, с которыми за войну, можно сказать, породнился, считал полк своим вторым домом. Но что делать, когда-нибудь всё равно придётся расставаться. Всерьёз можно было сожалеть лишь о том, что не удалось хорошо выучить немецкий язык, хотя на бытовом уровне я уже мог изъясняться. Еще полгода общения с Дитрихом и Шарлоттой – и у меня были бы прочные знания иностранного языка, которые, наверняка, пригодились бы в жизни. Отношения с хозяевами квартиры оставались по-прежнему приятными. Я постоянно ощущал их внимание и заботу, такими же искренними были и мои чувства к ним.

22 или 23 декабря, наконец, объявили, что пришёл приказ о моем увольнении в запас. Такие же приказы получили ещё с десяток офицеров полка. И мы начали собираться в путь-дорогу. Сказали, что отправка назначена на 25 декабря со станции, расположенной в 7 км от Эберсвальде. 23 декабря в медпункте мне устроили торжественные проводы, организовав хорошее застолье. 24-го вечером Шарлотта и Дитрих повели меня к родителям Юлии на праздничный ужин по случаю Рождества. Туда я надел новенький элегантный гражданский костюм, от чего они пришли в нескрываемый восторг. Там же за праздничным столом было объявлено о намерении Дитриха и Юлии обвенчаться. Поскольку я заранее знал об этом, купил им в подарок красивый будильник и вручил его, сказав, чтобы они, студенты, не опаздывали на занятия. Дитрих сказал, что они с грустью расстаются со мной, благодарны судьбе за то, что встретили доброго человека, желают мне счастья в жизни. Такие же чувства испытывал и я. Когда вернулись домой, обменялись фотокарточками на память. На обороте он написал: «Моему любимому брату Гейзе от Дитриха». Фото это по сей день хранится у меня в альбоме.

Трогательным было наше прощание. Утром 25 декабря пришла за мной машина, мы обнялись, расцеловались, пожелали друг другу всего самого хорошего, и я уехал. Но часа через два Шарлотту с Дитрихом я увидел снова, уже на станции. Пришли пешком, чтобы вручить забытые второпях шахматы из слоновой кости и ещё раз помахать на прощание. До сих пор перед глазами они: фрау Шарлотта, утирающая слезы, и высокий Дитрих, поднявший крепко сжатые руки, долго смотрящие вслед уходящему поезду.

Прощай, родной полк! Прощайте, боевые друзья-однополчане! Прощайте, Эберсвальде, Дитрих и Шарлотта! Прощай, Германия!

Постскриптум. Накануне 30-летия Победы над фашистской Германией, в 1975 году, будучи главным редактором «Стерлитамакского рабочего», я отослал коллегам в редакцию газеты «Нойес Дойчленд» – орган ЦК СЕПГ – письмо с просьбой помочь мне разыскать Дитриха. Захотелось узнать его дальнейшую судьбу. Сотрудница редакции ответила, что розыском Дитриха они займутся, о результатах сообщат дополнительно. Примерно через месяц пришёл вторичный ответ:

«Многоуважаемый тов. Арсланов!

Мы возвращаемся к нашему письму от 13 мая, в котором сообщили, что начаты поиски Вашего друга Дитриха.

Ваша просьба была передана тогда совету округа Эберсвальд. Имеющийся там окружной школьный совет отдал распоряжение, чтобы Ваша просьба была передана «юным историкам» в качестве поискового материала. И вот каковы результаты.

Речь идет о бывшем новом учителе (получившем педагогическое образование или окончившем курсы повышения квалификации после 1945 г. в ГДР – примечания переводчика) Дитрихе Хауффе. По показаниям одного товарища, который в 1946 году как раз посещал курсы повышения квалификации новых учителей, Дитрих в 1948 году или в начале 1949 года переехал со своей женой (бывшим товарищем по университету – примечание переводчика) в Западный Берлин. Причины этого неизвестны.

Мы сожалеем о том, уважаемый тов. Арсланов, что не можем дать благоприятного ответа. Присланные фотографии возвращаем Вам в письме».