О войне и не только. Из воспоминаний Гадия Арсланова

МАША

Говорили, что конечной целью боевой операции будет взятие Львова и выход к реке Висле. Стояли жаркие дни с кратковременными дождями. Созревали фрукты. Здесь, на Украине, я впервые попробовал черешню. Она росла вдоль дорог в изобилии. Подходи и ешь, сколько хочешь. Но вскоре от этой затеи мы отказались. Отступая, немцы минировали деревья, и многие наши солдаты погибали. Погиб и наш санитар из Чувашии Майоров. Наступление началось после мощного артиллерийского огня. Почти целый день летали наши штурмовики, названные немцами «чёрной смертью». Летали низко, внезапно появлялись, тем были опасны для противника. Активно участвовала в боях и большая авиация. Сердце радовалось, видя такое…

На следующий же день полк уже двигался по узкому коридору, проложенному танками, отражая контратаки немцев с флангов. Танковые бригады, оказавшись в тылу врага, перерезали железные дороги, овладевали станциями, опорными пунктами, уходили в глубокий рейд, громя всё и сея панику, заставляя немцев поспешно уходить с насиженных мест.

С противником наш полк вплотную столкнулся в районе Золочева, а точнее в Княже… Гитлеровцы встретили нас за высокой насыпью. Под прикрытием танков и самоходных орудий они шли по зрелым хлебам во весь рост. Шли, шатаясь, беспорядочно стреляя, какие-то чумные, ошалелые. Как потом выяснилось, пьяные. Много, очень много полегло их вокруг Княже. Трудно сказать, чем бы закончилась эта история, не подоспей к нам подмога. Налетели наши танки, врезались с ходу в ряды гитлеровцев, косили их из пулемётов, давили гусеницами. Подоспели потом другие части, и бой превратился в настоящую бойню.

В этом бою отличилась санинструктор Маша из роты автоматчиков. С лёгкой руки командира роты капитана Гумбы её в полку называли Кнопочкой за маленький рост. Группа пьяных гитлеровцев вплотную приблизилась к позициям взвода, недавно пополненного необстрелянными новобранцами из числа украинцев. И вот они-то и дрогнули – один за другим начали сползать с насыпи. Некоторые побежали к церкви. Заметив панику, Маша кинулась к ним с автоматом в руках.

– Трусы несчастные, назад! На кого бросаете раненых? Назад! Всех перестреляю как дезертиров... – истошно кричала она и тут же поверх голов растерянных ребят выпустила очередь. И погнала их обратно к насыпи. За этот подвиг наградили Машу орденом боевого Красного Знамени. Впоследствии она стала женой капитана Гумбы.

НА ЗАПАД

Ликвидация группировки немцев дала возможность армии двинуться дальше на запад. 27 июля она полностью освободила Львов от фашистов. Однако там нам не пришлось задержаться. Где с боями, где с обходом узлов сопротивления, а где марш-броском наш мобильный полк рвался вперёд к Карпатам, перекрывая гитлеровцам пути для отступления. Запомнилось форсирование рек Сан и Вислока под бомбёжками вражеских самолётов. Здесь отличился бывший санитар медпункта вологжанин Лорин, которого бывший врач полка Комлев ещё в Брянском лесу отчислил в пулемётную роту за лень и пререкания. Там он и санитарил.

На одном из бронетранспортёров, где были установлены крупнокалиберные пулемёты, оказался Лорин. Во время налёта на переправу он сбил два самолёта противника. Потом рассказывал, как это ему удалось: «Пулемётчиком на транспортёре был молодой украинец, только что мобилизованный… Как увидит самолёты, жмёт на гашетку. Я рассердился, отпихнул его и стал дожидаться, когда самолёты начнут пикировать. Вот тут и бери их на мушку! Снижаясь к цели, самолёт делает траекторию, при которой в момент выхода из пике как бы становится неподвижным. Успевай лишь нажать на гашетку».

... Была приблизительно середина августа, когда стало известно о том, что 4-ю танковую армию перебрасывают на Сандомирский плацдарм, который к тому времени был занят войсками нашего 1-го Украинского фронта под командованием генерала И.С.Конева. Ехали туда ночью и за несколько суток сделали 400-километровый марш-бросок. Сумели скрытно переправиться через готовые понтонные мосты на другой берег реки Вислы и сосредоточились недалеко от польского города Жешув в лесу.
Итак, мы уже находились в Польше… Население встретило нас с радушием… Несмотря на то, что жили бедно, делились всем. Война пагубно отразилась на экономике, многие нуждались в одежде, продуктах питания.

Наш полк находился в 20 км от передних оборонительных рубежей армии. По тогдашним меркам это считалось глубоким тылом, нам было приказано основательно обустроиться. Начали рыть землянки для жилья, вовсю развернулась хозяйственная служба: появились бани, хозблоки, прачечные, ближе к октябрю даже отгрохали офицерский клуб. Медпункт заимел просторную землянку для приёма и лечения больных и раненых, землянку для офицеров-медиков, рядовых и сержантов. Политработники постоянно твердили о необходимости установления дружественных отношений с поляками, оказания им помощи во всём. Всякая обида, нанесённая местным жителям, пресекалась на корню, да и не забыли в полку расстрел старшего сержанта в Яблуновке.

БОРЬБА С БАНДЕРОВЦАМИ

В сентябре, ещё до окончательного закрепления на Сандомирском плацдарме, наш мотоциклетный батальон срочно отправили под Ровно для проведения там операций против бандеровцев. Вместе с батальоном направили меня, санинструктора Николая Коростелева и двух санитаров.
Из командования полка операцией руководил начальник штаба Павлов. На месте нам рассказали о зверствах бандеровцев, о том, как они охотятся за местными активистами, вырезают их целыми семьями, нападают на отделения милиции, МГБ и небольшие воинские подразделения. Трудность борьбы с бандитами была связана с тем, что они умело маскировались, имели хороших организаторов и разведчиков. Днём вели обычный образ жизни – работали в поле, в своих хозяйствах, а ночью доставали припрятанное оружие, как говорят, выходили на большую дорогу. Попробуй распознай в крестьянине, убирающем урожай, лютого врага, готового перерезать тебе горло при удобном случае.

Помню, дня через два после прибытия батальон остановился возле лесного массива и рассредоточился по периметру с установленными на мотоциклах ручными пулемётами. Группа чекистов при поддержке автоматчиков пошла прочёсывать лес и вернулась ни с чем. Уже хотели было снять засады, как прибежали двое наших бойцов и доложили, что они случайно наткнулись на схроны бандеровцев. …Место быстро было оцеплено, нашли и вход. Бандеровцы ответили огнём, ранили двух солдат, но не спешили сдаваться.

Павлов приказал начальнику химчасти принести отравляющие вещества и «выкурить» бандитов. Вышли всего несколько человек, часть задохнулась, другие, видимо, успели удрать по запасному выходу, который был обнаружен позднее в заросшем овраге.

Однажды забрели в далёкое от большака небольшое селение и окружили его плотным кольцом. Были данные, что здесь спрятаны боеприпасы. Павлов распорядился выгнать из селения всех , кто там находился. Начались допросы. Пятерых мужчин, злобно смотревших на нас, привели к Павлову. Те, конечно, отрицали свою принадлежность к бандитам, но когда Павлов пригрозил расстрелом, один из них не выдержал, показал, где спрятана 45-миллиметровая пушка, станковый пулемёт. Чекисты арестовали мужиков и увезли к себе, а деревню, как гнездовье бандитов, сожгли.

Во время пожара начались взрывы то сарая, то хаты, то стога сена, то картофелехранилища – это были взрывы спрятанных боеприпасов. Карательная акция оставила у меня тяжёлое впечатление. Я не был уверен, так ли надо было действовать: жестоко, беспощадно.

НЕУДАЧНЫЙ ОТПУСК

В конце концов, мы вернулись к месту дислокации армии на Сандомирский плацдарм, где продолжалась мирная передышка. Появилась возможность писать регулярно письма: и домой, и сестре в Ахмерово, и Ане Новиковой на Брянщину. Наш роман всё ещё продолжался. Вскоре я и сам начал получать письма… Однажды поинтересовался у брата Габдрахима, жив ли, пишет ли домой мой двоюродный брат Гайфулла-агай, ушедший на фронт ещё в 1941 году. И вдруг получаю положительный ответ с его полевой почтой. Я тут же отправил письмо на его адрес и ещё больше удивился, когда через каких-то несколько дней получил от него ответ. Он писал, что воевал в последнее время в артиллерийской части 1-го Белорусского фронта, сейчас находится на отдыхе в лесу возле города Любартова в 25 км от Люблина. Так это же рядом, в 250 км от нас! А туда почти ежедневно ездят наши снабженцы. Не дадут ли мне отпуск дней на пять? Вот было бы здорово повидаться с Гайфи-агаем!

Эта мысль настолько овладела мною, что я обратился с рапортом к командиру полка при поддержке врача Эйдельмана. И о, чудо! Рапорту был дан ход, с соответствующей резолюцией он поступил делопроизводителю Ковалеву. Он выписал отпускное удостоверение, продовольственный аттестат и ещё какие-то бумаги. Однако возникла накладка –под рукой у Ковалева не оказалось гербовой печати. Она в сейфе начальника штаба Павлова, который куда-то выехал и неизвестно, когда вернётся. А попутная машина не ждёт, вот-вот уедет. Тогда Ковалев вопрос решил просто: шлёпнул продаттестат круглой печатью для пакетов, ткнул и крутанул середину печати большим пальцем, замазанным краской от подушечки – и вот тебе гербовая печать! Знал бы я тогда, каким боком обернётся для меня эта наивная, глупая маленькая хитрость!

Полковой «Форд», на котором выехали в Люблин за каким- то грузом, к вечеру доставил нас к месту назначения. Оттуда я добрался на попутке до заветного городка Любартова и тут сошёл. Выяснилось, что артиллерийская часть, в которой служил Райфи-агай, действительно находится в лесу, в пяти километрах отсюда. Предвкушая радость встречи, сильно волнуясь, добрался туда… У часового возле шлагбаума я спросил, можно ли пройти в роту, где служит мой дядя. Он вызвал дежурного, который повёл к себе, проверил документы, а потом, многозначительно и с сожалением посмотрев на меня, вымолвил: «Ваш дядя буквально час назад отбыл в краткосрочный отпуск на родину... В поощрение за заслуги в предыдущих боевых операциях».

Подобной досады и разочарования я, наверное, ещё никогда не испытывал. В его роте и землянке я всё же побывал, встретился и с его боевыми друзьями. Поохал-поахал, да в обратную дорогу. Переночевав в деревне недалеко от Любартова, на следующий день я прибыл в Люблин, устроился в гостинице для офицеров. Взятая на дорогу еда кончилась, и я обратился в продовольственный пункт, но мне сказали, чтобы я сходил в комендатуру и сделал соответствующую отметку на продаттестате. В комендатуре объяснил цель визита и протянул в окошко аттестат. Тут-то я и влип! Старший лейтенант в погонах с зелёной каёмкой подозрительно начал вертеть бумагу, долго всматривался в круглую печать и приказал пройти к нему за барьер, объявив, что он задерживает меня.

Так я неожиданно оказался в изоляции, на несколько дней лишился свободы. Меня бросили в полутёмное подвальное помещение со смятой соломой на полу. Я выходил из себя, требовал, чтобы немедленно разобрались и выпустили на свободу. В ответ – холодное молчание или презрительная ухмылочка. Это меня бесило – я стучал в двери, кричал. Так и ходил как загнанный зверёк взад и вперёд аж до самой поздней ночи, пока не повели меня на верхний этаж, на допрос к какому-то капитану. Он долго, дотошно расспрашивал, смотрел на меня как на преступника: шпиона, дезертира, террориста. Уточнял, где сейчас моя часть, фамилии командиров и много неясных для него вопросов. На следующий день в подвал привели какого-то весёлого мужика, который уж очень рьяно, дотошно начал интересоваться мною, и я понял, что он «подсадная утка». Четыре дня и четыре ночи продолжалось выяснение моей личности. И, видимо, убедившись в том, что я тот, за кого себя выдаю, они меня выпустили.

В тот же день я мог уехать домой, на Сандомирский плацдарм, но решил посмотреть на знаменитый концлагерь Майданек. Здесь немцы построили печи-крематории, где сотнями, тысячами сжигали обречённых на гибель евреев, поляков, русских и других. Нам показывали эти самые печи, ямы с золой, тюки с волосами и другие страшные останки сожжённых людей. Лёжа в гостиничной комнате, я долго не мог уснуть от пережитых событий На следующий день, а это было 31 декабря 1944 года, я выехал на попутке к себе в полк и подоспел к новогоднему офицерскому ужину. Не описать, какой это был большой праздник для меня!

(Продолжение следует)